Валихан Тен: «Стремление к победам мне привил отец»
Дело 27.04.2017| 940
Валихан Тен — человек, знаменитый своими победами. С чемпионатов по пауэрлифтингу он привозит домой столько золотых медалей, что на бронзовые его дети смотрят уже с подозрением: «А эта почему такая тусклая?» В спецпроекте «Уроки отца» генеральный директор World Class Almaty, автор книги «Другой ты» рассказал Gagarin.tm о том, как и почему он стал тем, кем мы его знаем.

Мой отец, Тен Анатолий Васильевич, наполовину русский, наполовину кореец. Его отец был депортирован на Сахалин, а оттуда переехал жить в Саратов. Он совсем не говорил по-русски, но при этом как-то умудрился жениться на моей бабушке, которая была из дворянской семьи. Я тоже родился в Саратове, отец и мать познакомились там в институте. Но когда мне исполнилось восемь, мы переехали в Алматы. Папа работал военным строителем, его сюда перевели, а маме, да и всем нам, город очень понравился. Так мы тут и остались.

Когда мне было шесть лет, папа подарил мне танк Т-34 на батарейках, который управлялся пультом. Думаю, он ползарплаты за него отдал. Дело было на Новый год, я крепко спал. Тут отец меня будит и дает мне в руки танк. Меня первый раз разбудили ночью, помню, что сильно испугался и первые пять минут не мог прийти в себя. А потом очень обрадовался и не мог заснуть до утра.

Я в детстве был тучным ребенком, можно даже сказать — толстым. Думаю, у меня точно было ожирение. Меня это очень бесило. И тогда папа, видя это, стал приучать меня к спорту. Он сам бегает всю жизнь. Сейчас ему 63, но он до сих пор в шесть утра выбегает из дома, а через полтора часа прибегает обратно, по пути еще сделав гимнастику. В детстве он стал брать меня с собой. Приходилось просыпаться в 5:30, что мне давалось с большим трудом. Хотя на самом деле нужно было преодолеть только момент пробуждения и выйти на улицу. Через 10 минут пробежки от сокращения мышечных волокон начинали вырабатываться эндорфины, и становилось совсем хорошо. Я пробегал все начальные классы, но вес меня радовать так и не стал. Дело было в том, что я неправильно питался.

С питанием было нарушено абсолютно все. Я — единственный внук на две семьи (по маминой и папиной линиям), так что меня просто закормили от любви. Как будто на убой готовили (смеется). Ел я тогда абсолютно все с хлебом. Я мог пельмени есть с хлебом, потому что русская бабушка говорила, что хлеб — всему голова. Я мог есть бешбармак с баурсаками, потому что так угощала казахская бабушка.

Я очень люблю национальную кухню — и славянскую, и восточную. Но большинство блюд любого народа, кроме, пожалуй, японской и средиземноморской кухонь, очень калорийны, сочетают в себе несочетаемое и тяжелы для пищеварения. Взять, к примеру, пельмени, манты, хинкали, бешбармак. В основе этих блюд — мясо и тесто, которые вместе плохо перевариваются, для них нужны разные среды. Но это вкусно. Мы хотим, чтобы было вкусно, это поднимает уровень эндорфинов. А еще мы едим много, гораздо больше, чем нужно. Есть мы должны так, чтобы насыщение приходило спустя полчаса после приема пищи, надо уходить из-за стола чуть-чуть голодным. А если вы сидите за тарелкой и чувствуете, что наелись, значит, вы уже переели.

Внешне я поменялся только после школы, когда поступил в институт энергетики и связи, на кафедру информатики. Там появился выход на литературу, мы скачивали программы тренировок, хотя доступ к интернету был не у каждого.

В этот институт я пошел только потому, что папа захотел. Он спросил, куда я хочу пойти после школы, я ответил: «Не знаю, думаю. Вообще в физкультуру, наверное». «Спортсмен — сложная профессия, — ответил он, — ты если стрельнул, то стрельнул…» А потом он сказал, что у него была мечта — учиться в институте энергетики и связи. Но в Саратове не было набора, и он поступил в строительный. Я прошел с огромным отрывом от остальных, отец очень счастливый ходил. Учиться мне, кстати, понравилось, а вот работать по специальности потом — не очень. Но я не считаю, что, делая что-то для отца или матери, я вредил своим интересам. Это не было предательством себя. И спортивная академия меня «догнала», когда пришло время.

Отец у меня, кстати, авторитарный. Как он сказал, так и будет. Не обсуждается. Никто с ним даже не спорил — ни я, ни мама. Только младшая сестренка себе это позволяла, но она девочка, дочь, как-то у нее получалось. А мы делали так, как он хотел.

Спорт — это химическая зависимость. У каждого человека есть химическая зависимость от нагрузки, от тренировок. Она тем сильнее, чем интенсивнее вы вливаетесь в жизнь фитнеса. У меня во второй половине 90-х уже была зависимость от спорта, но понимания того, как правильно питаться, — не было. А в 2000 году мы с другом, который был причастен к образованию первого в Казахстане фитнес-клуба World Class, полетели в Москву. Там мы прошли полностью курс анатомии, физиологии, правильного питания, диетологии, фитнеса, у нас глаза просто открылись. И я в течение года поменялся кардинально. Я уже знал, какие продукты можно совмещать, когда и какие продукты есть. И я начал побеждать на соревнованиях, потому что обладал информацией, которой не было у других.

Первый состав нашего клуба был самым титулованным. Фитнес тогда был новым направлением, сродни нанотехнологиям, только в спорте. Знаниями владели единицы. Нас, шестерых человек из тренажерного зала, знали все: банкиры, рестораторы, хозяева ночных клубов. Потому что мы любого могли поменять кардинально. Через нас очень много людей прошло, они и сейчас стройные, подтянутые.

А у отца до сих пор есть зависимость от еды. Он может и беш, и пельмени на завтрак поесть. Говорит: «Я живу, чтобы наслаждаться жизнью, а для меня сейчас это — тренировки и вкусное питание. Если ты меня заставишь съесть рыбу на пару со своими «брокколями», у меня сразу настроение упадет». С определенного возраста очень тяжело людям меняться, и он не захотел.

Многие наши клиенты — люди 40 лет, которые уже достигли чего-то в социальной жизни, а теперь пришли поменять свое тело. Они садятся на диеты, посещают спа-салоны. Они хотят выглядеть так, как могли бы выглядеть в 20, 30 лет, но у них не получалось. Я, например, сильно сожалею о том, как выглядел, когда учился в школе. Мои одноклассники были подтянутые, модные, а я не мог одеваться модно — на мое тело модно не получалось. Конечно, я носил балахоны и выглядело это ужасно. У нас в январе стартует программа с призовым фондом «Другой ты», участвуя в которой люди могут за три месяца сбросить лишний вес. Желающих очень много. Так вот, возрастной ценз там начинается с 36 лет. И это не потому, что мы его задали. Просто статистика такая. Люди в 40 хотят выглядеть по-другому.

Стремление к победам привил мне отец. Он водил меня на всякие секции, считал, что лишний вес — от недостатка физической нагрузки. Однажды привел меня во дворец спорта на секцию гимнастики. Я зашел туда, и запах спорта мне сразу понравился. Но потом был самый настоящий провал. Я пробежал три круга, отжался пять раз из десяти и ни разу не смог подтянуться, ручки слабенькие, я же только бегал. Это было на глазах у всех воспитанников, тренера и моего отца. Конечно, меня не взяли. Я вышел, папа мне сует бутерброд очередной, мол, на, поешь, устал, наверное. И говорит: «Ничего, сын. Ты, главное, стремись, у тебя когда-нибудь получится».

Я потом пошел на борьбу, везде пытался чего-то добиться. Мне очень хотелось  доказать отцу, что я могу. Потому что он видел меня в том зале реально тряпкой, мешком, который даже не смог подтянуться. 

Как только я побеждаю на соревнованиях, первым узнает об этом папа. Я ему сразу пишу смс: стал чемпионом мира, стал рекордсменом, стал чемпионом Европы… Он отвечает: «Окей, молодец, когда назад?» Я понимаю, что для него это не столь важно — он привык к моим победам. А для меня важно: все мои победы для того, чтобы сделать приятное отцу. Я написал книгу, издал ее, говорю отцу — хочу ее тебе подарить. Принес. Он говорит: «Молодец!» И все. Он сильнее радуется, когда я себе покупаю новую машину.

Ладно папа, у меня и дети к победам — их было очень много — привыкли. Я участвую практически во всех международных соревнованиях, в этом году их было пять, и я на всех победил. Дети не понимают разницу между бронзовой и серебряной медалью, они привыкли видеть золотые. Недавно из Москвы привез две медали — золото и бронзу. Они смотрят и говорят: «А что это с ней такое? Какая-то странная, потускневшая».

Детей у меня трое: два мальчика, 12 и шести лет, и трехлетняя дочка. Старший сын регби занимается, средний — гимнастикой.

Что общего у меня с отцом? Любовь к спорту и любовь к победам, пусть они мелкие, промежуточные, не какие-то там грандиозные. По темпераменту мы тоже одинаковые: оба — взрывные, нас легко вывести из себя, особенно дома, можем стакан разбить. Но так же легко мы и успокаиваемся. Думаю, взрывной характер у нас от соотношения кровей. Дедушка, кстати, был очень спокойный. А вот бабушка с ее дворянской хваткой поражала. У нее даже пальцы были огромные. Могла стукнуть кулаком по столу — никто не пререкался.

А еще у нас с отцом руки не оттуда растут. У нас дома по хозяйству всем занималась мама. Только представьте, дома два мужика, а делала все мама. Я два раза, помню, затевал ремонт, она чуть с ума не сошла. Однажды они уехали отдыхать с сестрой, а я решил сделать ей приятное, сказал папе о своих намерениях, он оставил денег, я все купил, наклеил плитку на гуталин… Это было ужасно. Она попросила меня больше никогда так не делать.

Про женщин с отцом разговоров никогда не было. «Жена, — говорил отец, — мол, надо старшему сыну объяснить что-то про отношения полов, откуда дети берутся, а я не могу». Со мной отец на эти темы никогда не разговаривал. Наверное, это осталось от Советского Союза. Там ведь «секса не было», все за занавеской. Но при нынешней доступности информации, думаю, мой сын уже часть всего знает. Не знаю, как начать разговор с ним, правда.

У меня на теле несколько татуировок, отец к ним отнесся спокойно. Первую я сделал еще в молодости. Проколол ухо и набил тату. Время тогда было хипповское. Отец серьгу не понял, велел снять. А про татуировку спросил: «Это ничего не означает? Просто узор? Ну тогда ладно». Сейчас у меня новые тату: на руке — воин-победитель, на спине — кавер-версия нашего флага, а на ноге — самурай, специализированный символ одинокого воина.

Папа меня всегда поддерживал в начинаниях. Когда после школы я решил жить один, он дал мне денег. Я сказал, что возьму их взаймы, написал расписку и купил квартиру. В 1993-м жилье в городе стоило копейки: я купил квартиру за 3,5 тысячи долларов в центре города и за 500 долларов сделал ремонт. Сделал его опять сам, и это тоже было страшненько, но чистенько. Я окончил институт и за первый год работы отдал ему деньги. Это был важный момент: отец разрешил мне действовать самостоятельно. Сначала это даже напугало. Я боялся его подвести, боялся загулять, затусоваться, начал к жизни относиться серьезнее. Мне доверили быть самостоятельным человеком. И это оказалось очень важно.

Меня огорчает и гложет, что когда появилась моя семья, мы с отцом стали намного реже встречаться и разговаривать. Видимся раз в месяц, созваниваемся два раза в месяц, хотя живем в 15 минутах езды на машине. Он часто видит меня в интернете, когда ходит в зал, тренеры ему говорят спасибо, передают привет, он, конечно, кайфует от этого. Но мне стыдно, что мы редко встречаемся. Я понимаю, что потом буду жалеть. Время-то идет.


Текст: Елена Шкарубо

Фото: Георгий Чумаков

Gagarin рекомендует
Рекомендуем
Если заголовок не большой но нужно добавить подзаголовок
  • Технологии
  • 25-02-17 | 500
Если заголовок не большой но нужно добавить подзаголовок
  • Технологии
  • 25-02-17 | 500